Ирина Дубровская

Тие Сычевой

Одесская осень. Теплая, грустная, обволакивающая воспоминаниями… Воспоминания кружатся на ветру, падают под ноги и шелестят, как сухие листья. Эта осень – как наша старая дружба, начавшаяся в том безмятежном и многообещающем сентябре, который случился в нашей жизни более двадцати лет назад – в другом веке, в другой стране, с другими нами.

Можно в ностальгическом порыве воскликнуть: «Боже, как давно это было! Как мы были молоды и полны надежд!» А можно тихо улыбнуться и снова пройтись по осеннему Приморскому, и послушать этот дивный ансамбль природы: шелест листвы, шум моря и ломающиеся юношеские голоса под неумелую, но дерзнувшую звучать гитару… Вот они – сидят на скамейке, где когда-то сидели мы. Еще до всех браков, разводов, рождений детей, отъездов и приездов. Просто две одесские девочки, которые учились, влюблялись, читали хорошие книжки и, конечно, мечтали о счастье. Но с ними, как и со многими другими девочками, произошли вполне банальные вещи: жизнь, оказавшаяся куда сложнее книг, не особенно брала в расчет их мечты и со временем научила своей, не книжной науке…

Осень из ранней и солнечной, хрустальной и прозрачной закономерно превратилась в позднюю и хмурую, зябкую и дождливую, с тяжелыми мутными облаками, давящими, как дурное предчувствие. Бульвар опустел, обезлюдел. Листья с деревьев давно опали, обнажив растопыренные сучковатые ветки. А юные одесские дарования замерзли и разбежались по домам.

Как тихо! Как пусто! Как холодно! Наш любимый Приморский сиротливо повис над морем и как будто даже покачнулся на манер Тещина моста. Так покачиваются от холода – чтобы хоть немного согреться, и от тревожного ожидания, когда напряжен каждый нерв. Пушкин и Дюк, как и прежде, стоящие друг против друга, о чем-то неслышно переговариваются. Эти двое великих, вдохнувшие в наш город русский лиризм и французское изящество, как ни в чем не бывало, ведут свой непринужденный, ставший привычным для горожан диалог. Им, должно быть, есть что сказать друг другу… Ах, услышать бы, узнать бы, что ждет этот город в туманном будущем нашей апокалипсической эпохи!

Город наших дружб и влюбленностей, надежд и крушений. Город, до сих пор хранящий в своих недрах живую влагу наших печалей и радостей, тайн и грез, былей и вымыслов… Увы, все это необъятное, разношерстное, искрящееся жизнью пространство новоиспеченные радетели «прогресса» яростно пытаются втиснуть в безликий лакированный трафарет новейшего европейского образца. Их планомерными усилиями мы постепенно становимся этакими человекообразными мутантами, приспособленными к условиям новой жизни – без родины, без прошлого, без языка. Впрочем, тот безобразный, унизительный суржик, который уже и есть родной язык наших детей, упомянутому образцу вполне соответствует… Индивидуальность? Своеобразие? Неповторимость? Все это сказки нашего детства, нашей далекой золотой осени. Но зима уже совсем близко. Своим неумолимым студеным ветром она выдувает последнее тепло из наших закадычных уголков с их старомодным уютом и скомканной ветошью прожитых лет. Долой! Все будет по-новому – выхолощено и безупречно, как английский газон. А главное – без этой неугомонной, непричесанной, проникающей в душу лирики. Не проникайте! Не напоминайте душам, что они еще живые! Не надо. Ибо быть живым – означает помнить и чувствовать. А вот это уже совершенно лишнее. Досадная помеха на пути стремительно мчащейся машины времени. Устраним же помехи! Избавимся от всего лишнего! Отряхнем, так сказать, прах с наших ног. Чем скорей отряхнем, тем, соответственно, скорее сами станем прахом. Но кто думает о таких пустяках в эпоху больших перемен? Кто там шагает левой? Бросьте! Смените ногу! «Все только начинается!» – задорно вещают впередсмотрящие авторы угодливого телевизионного ролика. Европейские стандарты ярко выраженного оранжевого разлива напористо атакуют нашу нелепую, беззащитную старомодность. Как будто той осени и не было. Ни наших прогулок, ни листопада, ни гитары на скамейке… Ни встречи, ни дружбы, ни самой жизни – той, трепетной и наивной, полной ошибок и противоречий, ослепительных взлетов и жестоких падений… Неужели ничего этого не было? Неужели неотвратимо наступающая оранжевая зима окончательно заморозит нас, превратив, подобно Снежной Королеве, в беспамятных каев, послушно и старательно выкладывающих ледяные узоры? Неужели мы позволим ей это? Согласимся на чудовищную лоботомию, оправдываясь перед собственной совестью малодушной отговоркой, что человек, дескать, слаб, и от него все равно ничего не зависит… Или, может быть, посмотрим на все философски и брезгливо отстранимся от суеты? Спрячемся от напастей под «ласку плюшевого пледа», с головой уйдем в «шелест и хруст» воспоминаний, с достоинством удалимся в старинный вишневый сад, полный теней и призраков прошлого. В самую его глубь. В безвозвратность. Станем листами прочитанной книги, лепестками увядших цветов. Зато не замараемся, не уроним себя до бессмысленного противостояния. Проявим, в конце концов, толерантность, как интеллигентные люди… И не дай Бог оглянуться, вспомнить о том, что оставили, от чего отмахнулись, на что закрыли глаза. Ведь тогда в роботах-каях мы можем узнать своих детей, которых не сумели уберечь от ледяного безумия.

Сентябрь – октябрь 2005