Ирина Дубровская

Очерки нашего времени

Олег Даль с женой Лизой Апраксиной

«…целую и дышу твоими глазами». Эта строчка из письма Олега Даля своей жене, Елизавете Апраксиной, – как невольно услышанная тайна чужой жизни и чужой любви, когда-то врезалась мне в память, пронзив нежностью и трепетностью истинного чувства. Я подумала тогда, что человек, способный так чувствовать и так писать, становится дорог независимо от того, что он прекрасный артист.

Прекрасных артистов много. Есть даже более мощные, потрясающие своим грандиозным величием. А он – зыбкий и подвижный, как ртуть, тонкий и ранящий, как лезвие, звенящий болью и одиночеством, как частичка собственного «я», спрятанного под толщей всевозможных житейских мелочей, забот и привычек. Даль – это всегда тайна. Его природа абсолютно иррациональна – она вне законов логики, а стало быть, вне социума. Ему в высшей степени свойствен синдром «лишнего человека» – утонченного эгоцентрика, страдающего и заставляющего страдать других. Поэтому так блестяще сыграл он себе подобных – Лаевского, Зилова и, конечно, Печорина, для роли которого он как будто родился. Даль – идеальный Печорин. Думаю, Лермонтов и мечтать не мог о таком точном воплощении своего alter ego. Это тот самый «парус одинокий», который мечется в вечных поисках желанного и недостижимого и ни в чем не находит отдохновения.

Кто-то из коллег-актеров назвал недуг Даля манией совершенства, невольно дав определение целой эпохе в русской, да и в мировой культуре. Разве не мания совершенства – главный двигатель художника? Разве не жажда идеала – суть его творчества и одновременно трагедия его жизни? Разве не противоречие между возвышенным и земным – вечная мука его души, раздирающая и ставящая порой на грань порока и разрушения?

Теперь, в условиях новой реальности, я понимаю, что Даль болезненно дорог мне еще и тем, что он – один из самых ярких и последних представителей данного культурного типа, сформировавшего мое мировоззрение и, возможно, всю мою жизнь. К этому гамлетически раздвоенному типу еще принадлежим все мы – дети переходного времени, обломки той эпохи и той культуры.

«…искусство находилось в дрожащих руках неврастеников». Этой фразой, сказанной когда-то М. Зощенко о поэтах Серебряного века, в некотором смысле можно охарактеризовать всю великую веху нашего бытия – от Лермонтова до Даля, которая является нашим достоянием и – нашим прошлым, все более удаляющимся по мере наступления новой эры.

Да, трудно спорить с тем, что неврастеники, пусть даже гениальные и великие, могут удерживать свою нелегкую ношу бесконечно долго. Рано или поздно их дрожащие руки окончательно слабеют, и драгоценный груз становится бесхозным, и нести за него ответственность больше некому. Но свято место, как известно, пусто не бывает. Вслед за наивными романтиками и мятущимися страдальцами, не вынесшими бремени собственного гения, приходят другие – деловые, рациональные, мыслящие категориями конкретными и доступными. Они четко знают, чего хотят, им не свойственны мучительные сомнения и поиски идеала, поскольку всякой идее их сметливый ум находит реальное применение. Такие все удержат, все бесхозное обратят в полезное.

Ну что ж, Обломов умер – да здравствует Штольц! Загадочная русская душа наконец-то учится жить, как все остальные души, ставя во главу угла не абстрактный идеал, а практическую целесообразность и зарекомендовавшие себя мировые стандарты. И в самом деле, одной лишь верой в свою «особенную стать» сыт не будешь. И вот, отвечая на запрос времени, вырастает и множится поколение тех, кто хорошо «понимает умом» и идет вперед без комплексов и душевных метаний –этих остаточных явлений минувшей неврастеничной эпохи.

Однако извечный природный баланс, хотим мы того или нет, строго соблюдается. Всего и много бывает только в сказках, да и то в самом их счастливом конце, выстраданном и завоеванном. А в жизни практичность и рациональность утверждаются как раз за счет утраты той лиричности и трепетности, которой так пленяли рефлексирующие Обломовы и Печорины. Равнение же на общепринятые образцы нивелирует ту «загадочность», которая есть не что иное, как наша индивидуальность.

Руки современных «держателей» искусства не только не дрожат, но действуют с какой-то пугающей уверенностью и бесцеремонностью. Но вот парадокс – чем больше эта уверенность, тем легче то, что они держат. Уже по сути и держать-то нечего. Критерием качества художественного фильма, к примеру, стали… кассовые сборы и количество спецэффектов, которых непременно должно быть больше, чем в американском кино. Только тогда фильм считается удачным. А о том, что он художественный, напоминает разве что надпись на афише…

Давнишнее замечание Н. Бердяева о том, что «у России нет дара создания средней культуры» (то есть культуры коммерческой), похоже, перестало быть актуальным. Новое время – новые нравы и новые человеческие свойства. Хорошо это или плохо, что культура из художественной превратилась в массовую? Соответствует ли это нашей Богом данной природе? Не будем торопиться с выводами. Смутное время потому и называется таковым, что не может дать ясных ответов. Остается лишь признать, что это очевидно и неизбежно, как само течение времени, с его трагическими переломами и страшными бурями, выносящими на поверхность несусветную пену и грязь. И еще остается надеяться на «счастливый конец», помня сказку о гадком утенке, который рано или поздно все-таки становится прекрасным лебедем…

Фильм «Побег», недавно снятый Егором Кончаловским, неожиданно вселил в меня некое светлое, обнадеживающее чувство, которое заслонило всю внешнюю сторону этого проекта. Сполна отдав дань времени по части коммерческих трюков, фильм заставил думать о вещах совершенно иного плана. Все невероятные испытания героя, вся звериная жестокость и низменность нашей современности трактуются авторами как неминуемый этап на пути к конечной цели – спасению двух малышей. Детдомовского мальчика настрадавшийся и претерпевший все муки ада герой в конце фильма усыновляет, а обреченную на смерть девочку, прооперировав, возвращает к жизни. И пусть художественный уровень этой работы оставляет желать лучшего и ностальгировать по шедеврам прошлых лет. Глядя на гениальную игру Евгения Миронова, в которой и игры-то нет, а есть какая-то сверхъестественная, почти евангельская духовность, начинаешь верить в то, что мы все-таки выберемся из джунглей и вернемся к истокам в заново обретенном человеческом облике. Познавшие себя в крайнем своем падении и жесточайшей борьбе за выживание и обогащенные опытом познания, мы примем наконец тот единственно предначертанный нам путь любви и человечности, который мучительно искали наши предшественники.

По мере прохождения через тернии времени и перерождения культурного типа путь этот перестает быть предметом умозрительных поисков и обретает черты все более осознанного и реального ориентира. Инфантильное сознание, которое на протяжении многих поколений подавлялось и обрабатывалось материалистической философией, постепенно освобождается от гнета ложных понятий и стереотипов и эволюционирует, адаптируясь к современной реальности. На эпохальный вопрос «Быть или не быть?», который мучил не только великих, но и просто интеллигентных, воспитанных в традиции людей, сегодня отвечают новые герои – герои нашего времени. Отвечают, разумеется, по-новому – не напряженными духовными исканиями на фоне размытых личностных качеств, а решительными действиями человека, который, может быть, не слишком обременен культурным багажом, но «делает себя сам» в соответствии с жесткими требованиями нынешней жизни. Действие, а не переживание, четкий нравственный выбор, а не туманные рассуждения о нем становятся приоритетами новой эпохи. Борьба добра и зла, которая до недавних пор воспринималась как сказочная, теоретическая коллизия, далекая от повседневной жизни, сегодня – личный бой каждого из нас. И именно в этом бою, а не в абстрактных мудрствованиях, происходит медленное, трудное, но неуклонное духовное становление.

И все же один вопрос не дает мне покоя: найдется ли место для поэзии на этом новом пути возмужавшего духа, или она уйдет навсегда вместе с отжившими свой век романтиками-невротиками, как пройденный этап – пленительный и неудержимый миг между прошлым и будущим?..

Октябрь 2005