Ирина Дубровская

Письмо к России

Я живу в хаджибейских степях,
Я пишу тебе стих второпях:
Между болью и болью своей,
Между жизнью и смертью — скорей,
Чтоб успеть до закатной черты
Все сказать — только б слышала ты!
Только б видела, как я живу,
Как в отчаянье волосы рву,
А потом, закусив удила,
Улыбаюсь — почти весела…
Кто ж такую поймет карусель?
Белый лист, терпеливый досель.
За зимою проходит весна,
Страшный век изживаю сполна:
В неизбежности проклятых дней —
Между песней и песней своей.
Я живу на соленых хлебах,
Молоко запеклось на губах:
Не успело обсохнуть, как вдруг
Жизнь оформилась в замкнутый круг.
Все срослось, все сроднилось во зле.
Мне тревожно на круглой земле.
Мне тоскливо в родимом краю,
Я за день, как за год, устаю.
Отовсюду бежала бы прочь,
Двух держав незаконная дочь.
Двух степей неприкаянный дух,
Обращаюсь ко всем, кто не глух:
Жизнь моя — точно каменный склеп!
Показала бы всем, кто не слеп…
Только чем разживется теперь
Двух лесов ненакормленный зверь?

Я люблю тебя, древняя Русь.
Так люблю, что и молвить боюсь.
От моей безответной любви
Все молочные реки в крови,
Все кисельные бреги черны,
Все зеленые ветви — больны…
А плоды, что от этих ветвей, —
Все от жажды и жажды моей!
Я бы пешей отправилась в путь —
Только б к русскому сердцу прильнуть:
К шитой золотом белой канве,
К перепачканной грязью Москве.
Я бы чистила, мыла, скребла,
Я б делилась с тобой чем могла.
А могла бы всю душу отдать
За земную твою благодать.

Только я на другом берегу,
Я дойти до тебя не могу.
Потому что… так много причин!
Вот пишу тебе стих на почин.
Но встает на пути Хаджибей:
Что за сказки — пугать голубей!
Но перечит морская волна:
Для чего ты России нужна?
И какой-то напыщенный сноб
Обмеряет с макушки до ног.
А как славно пошли бы дела,
Если б я юмористкой была!
Чем пускаться в высокий полет,
Развлекала бы лучше народ…
Только я из другого сукна,
Что поделать — такой рождена.

Я любила бы южную ночь,
Только воду мне в ступе толочь
Не с руки, а в Одессе родной
У души — отродясь выходной.
У бессонной рабочей души —
Выходной? на какие шиши?
Но акации в нежной поре,
Но бульвары в ночном серебре…
Все мое, все на душу легло.
Отчего ж так душе тяжело?
Я любила б сей ласковый мир —
Ведь на свете не много Пальмир.
А тем более, с мягкостью южной,
С переливчатой нитью жемчужной…
Я любила бы все, что вокруг,
Если б только не замкнутый круг.

Если б только не быть в тесноте,
Я бы, может, жила во Христе.
И съедала бы то, что дают,
И терпела бы, если побьют.
Но в запаянном насмерть кругу
Я послушною быть не могу.
Я попасть не умею в струю.
Я гнезда от тоски не совью.
Только крикну, пронзая металл:
Я из тех, кто смертельно устал!
Я из тех, кто дышать изнемог
В тупике безвоздушных дорог.
В вольном городе, загнанном в плен,
Я от жизни не жду перемен.
Но, в упрямом движенье вперед,
Я из тех — в ком душа не умрет.

Хоть на привязи русская речь,
Хоть и душу хотели стеречь,
Да не вышло — на волю спеша,
Прорвалась сквозь барьеры душа.
От вражды разобщенных племен,
От пропитанных злобой знамен,
Лишь она оторваться смогла,
Лишь она чистоту сберегла.
И летает по небу теперь,
И рыдает от горьких потерь.
Слышишь ли, заграничная Русь,
Как к тебе всей душою тянусь?
Как порывистым шумом страниц
Утверждаю любовь — без границ!
Потому что для песни и хлеба
Нам с тобой нужно общее небо…

29 — 30 октября 96