Ирина Дубровская

НЕПАТРИОТИЧЕСКИЕ СТИХИ

Итак, переболев патриотизмом —
болезнью тяжкой, хоть и не смертельной,
и вытащив истрепанную душу
из выцветшей застиранной постели,
я, словно по больничным коридорам,
иду домой по улицам знакомым
и слушаю чужие разговоры
(свои теперь появятся не скоро).
Иду домой и пристально, хоть бегло,
как будто мне еще чего-то надо,
ловлю чужие пламенные взгляды
(свое-то пламя стало кучкой пепла).
И думаю: о чем они так жарко?
Какие страсти ими управляют?..
Недавно ведь и я была бунтаркой
и слушала, как в жилах кровь играет,
готовая вот-вот воспламениться
от каждого неласкового слова.
А нынче что ж? Я только ученица:
учусь нести свой крест по жизни новой.

А в новой жизни — новые порядки.
И тут я возвращусь к начальной строчке:
я русские стихи пишу в тетрадку
и не хочу покуда ставить точку
лишь потому, что голос мой не нужен
глухой стране, разъятой посредине.
Перед глухим — поющий безоружен:
в России петь иль, скажем, в Украине, —
не достучусь, границы не сломаю,
пока не изживет себя эпоха.
А хорошо мне нынче или плохо —
вопрос пустой, и я его снимаю
с повестки дня, текущего устало
в удушливом потоке безвременья.
У новой жизни вид довольно старый,
а в старости не место вдохновенью
с его огнем и трепетным исканьем,
с мечтой о счастье, взлетом и надеждой.
В нем более уместны п р и в ы к а н ь е
к текущим дням и — теплая одежда.

И вот я к этой жизни приучаюсь,
в среде являясь телом инородным.
Однако ж о последнем не печалюсь
с тех пор, как к настроениям народным
прислушалась — и сердцем уловила
глубокий вирус самоистребленья.
Страна моя, я так тебя любила!
Свою гордыню ставя на колени,
я у тебя просила пониманья
и отклика на искреннее слово.
Но ты меня услышать не готова:
ребенку мать не выкажет вниманья,
когда сама больна до полусмерти
и хуже — выздоравливать не хочет.
Ты тратишь дни в бесовской круговерти
и «хэппи энд» судьба тебе не прочит.
И ты, прости за слог, висишь над бездной,
делясь, дробясь и в разные названья
играя шутовски. Как бесполезна
твоя игра!
Ведь ты уже за гранью

любого срыва и любого спада,
но, как дитя, надеешься на чудо.
А мне теперь, страна, иного надо,
я больше донимать тебя не буду.
Я оторвусь от язв твоих и гнили,
я поднимусь, чтоб вдоволь надышаться
тем воздухом, что здесь мне перекрыли.
Со смертью надоело мне якшаться —
к бессмертию пойду готовить душу,
чтоб Божьего крыла была достойна.
А ты себе как хочешь бей баклуши,
веди свои бесчисленные войны,
бей в барабан, зовись любым названьем, —
мне ненавистны брань твоя и свары.
Прости, родная, я тебе не пара.
Я так сжилась с пожизненным изгнаньем,
что зорче с высоты его безбрежной
(а зренье обостряется полетом)
гляжу в твой омут, горестный и грешный,
и страшный край, не ставший мне оплотом.

Не обессудь же, я не возгордилась,
но прежний пыл утратил злободневность.
Любовь моя тебе не пригодилась,
и русской речи страстность и напевность
в твоем пиру — непрошенные гости.
Тебе бы все мудрить да суетиться
и в у м н ы е слова играть, как в кости,
о Слове позабыв, авось простится…
Авось, дурное минет без остатка
и оба мы из праха возродимся,
чтоб вечно жить в согласье и единстве.
Залог тому — стихов моих тетрадка.
июль — сентябрь 98