Ирина Дубровская

Небо в алмазах

(Письмо к Чехову)

Здравствуйте, любезный Антон Павлович! Если бы Вы только знали, как много я думаю о Вас, как часто хочу поговорить с Вами по душам. О чем? Да все о том же – зачем живем, зачем страдаем? Где оно, наше долгожданное «небо в алмазах»? Когда сподобимся дожить и увидеть?

Ведь Вы обещали, не отпирайтесь. И многие, знаете ли, Ваше обещание поняли буквально и ждут, и ищут теперь – конкретное небо с конкретными алмазами, которые можно взвесить, пощупать, попробовать на зуб. Да-да, не какое-то там метафизическое, идеальное, к которому надо идти долго и трудно, неся свой крест и веруя и по капле выдавливая из себя раба. Какое там! Сегодня эта лирика устарела до неприличия и обесценилась за ненадобностью. Сегодня извольте подать «истинные ценности» – вполне зримые и реальные, являющиеся непременным показателем достатка и статуса их владельца.

Вам, дорогой доктор, и в страшном сне не приснилось бы это прожорливое, пухнущее, как на дрожжах, чудище, именуемое «обществом потребления». И ведь уже не в какой-то там сытой Европе пухнет – в родной России, которую нынче даже как-то неловко по старинке называть «Святой Русью». Редко и невнятно отзывается она на прежнее свое, на вечное свое имя в наши дни, когда, кажется, и сама святость стала не более, чем модным поветрием, частью «позитивного имиджа» новой России. Впрочем, Вы все предвидели, Вы предупреждали нас об опасности поклонения материальным идолам. Но Ваш голос был слишком интеллигентен, слишком деликатен для нашего грубого слуха, а мы слишком хотели брать и иметь, чтобы слышать хоть что-нибудь, кроме своей ненасытной алчности.

Итак, мы получили по заслугам. Последний вишневый сад вырублен под корень, и, похоже, плакать о нем уже некому, да и некогда. Водоворот новой, вывернутой наизнанку капиталистической жизни захлестнул не только инфантильных мечтателей и наивных чудаков, вроде Раневской и Гаева, но и таких матерых воротил, как Лопахин. Как Ваш Лопахин, милый Антон Павлович, ибо современные лопахины Вашему ну никак не чета. Они-то уже не колеблются, не терзаются такими пустяками, как порядочность, совестливость, сострадание. На вопрос – вырубать или не вырубать, церемониться с нами или нет – ответило само время, их время. Ответило однозначно и безжалостно. И не то ведь страшно, что каждая пядь пространства на глазах превращается в место вложения и отмывания условных единиц, а то, что по мере такого превращения это пространство становится непригодным для жизни. Для жизни полноценной, человеческой, в которой стремление к совершенству истинно, а не подменено оголтелой гонкой за глянцевыми стандартами.

Следствия этой подмены не заставляют себя ждать. Вот, к примеру, модная телеведущая и ее гламурная аудитория небрежно обсуждают Ваших трех сестер, как своих незадачливых подруг по тусовке. Ну, зачем, в самом деле, живут и страдают, если в результате все равно не устроены и несчастливы? Никакой тебе практической пользы от этих страданий, никакого в итоге «позитива». Никчемные, в общем, барышни. Наивные, беспомощные, рефлексирующие по каждому поводу. Интеллигентки, одним словом. Да и пьеса-то сама для чего написана, с какой целью? Если не «бабла срубить», не отхватить какого-нибудь «Букера», или на худой конец «Анти-Букера», то зачем тогда?

А затем, что Художник, тайна которого есть велика и приземленным умишком современных толкователей не постижима. Затем, что художественный образ – это не сосед, не знакомый и не герой сериала. Это – портрет эпохи и диагноз поколения. И еще – духовный посыл каждому из нас, когда бы мы ни жили и как бы, казалось, ни были далеки от тех времен и событий.

Да, бессмысленное и неблагодарное это дело – толковать о великом в рамках нынешнего, уплощенного и упрощенного до невозможности формата. Увы, формата не только телевизионного, но и всей современной реальности, имя которой – воинствующий примитив. Крутясь в будничной суете, мы даже не подозреваем, какой опасности подвержены уже только оттого, что волей-неволей вписаны в эту реальность. Ведь стоит только дать слабину и поддаться ее бесстыдным, безжалостным лекалам – и не успеешь оглянуться, как все, что есть в тебе доброго и разумного, вмиг опустится, сузится, неизбежно сведется к вульгарному тусовочному трепу.

Да не об этом ли все Ваше творчество, бесценный Антон Павлович? Не об извечном ли и неминуемом столкновении человека со средой – всесильной, засасывающей, искажающей его божественный облик? И не потому ли Вы, уже будучи больным и о своей болезни зная, отправились на холодный каторжный Сахалин, чтобы избежать того «ожирения сердца», которое делает нас рыхлыми и податливыми обывателями, не способными совершать выбор и следовать своим путем, через тернии и «узкие врата»?

Зато мы способны без тени сомнения и всякого там старомодного самоедства вершить свой меркантильный потребительский суд, беспардонно разделывая Божий дар, как яичницу на сковороде. Как уверенно, как деловито мы оцениваем вечные категории по своей скудной утилитарной шкале! Воистину, не ведаем степени своего убожества. А ведь перед нами – наш собственный портрет. Не беда, что он написан более ста лет назад. Все живо, все узнаваемо. Нам бы приглядеться, задуматься. Но некогда – мы очень спешим. За успехом, за вечной молодостью, за полной и окончательной победой «позитива» на всех фронтах. Спешим, на ходу подгоняя себя под требуемые мерки, избавляясь от всего неудобного, болезненного, сбивающего с победного пути и не зная, а точнее, не желая знать, что это путь в никуда.

Как же нужны Вы нам сегодня, мудрый, великодушный доктор Чехов, непревзойденный диагност и утешитель душ человеческих! Сколько недугов-то накопилось за время Вашего отсутствия! Ненависть, алчность, бесстыдство и вседозволенность, очевидное преобладание зверя над человеком. И это ведь только малая часть, крошечная верхушка того огромного, неповоротливого айсберга, который трудно, почти невозможно заставить плыть в направлении истины и добра. Может быть, только Вам это и под силу. Потому что Вы не оправдываете и не осуждаете нас, не ставите оценок и не выводите безупречных образцов. Вы, похоже, совсем не любите нас. Так, по крайней мере, твердит обывательское сознание, всегда ищущее послаблений своей низости и мелкости. Да и за что нас любить, мелких и низких? И главное, как любить, если видишь насквозь, подобно рентгеновскому аппарату? Но сознание человеческое настойчиво подсказывает, что Вы, как раз Вы-то и любите нас, как истинный врач любит своих больных – без иллюзий и сентиментальных заигрываний, но день за днем отдавая жизнь и душу свою за слабое, страдающее, смертное существо.

Да, понять Вашу любовь непросто. Уж слишком Вы нетипичный, слишком ироничный представитель нашей великой словесности, обремененной, как правило, своей учительской миссией. Никого ведь не учите, не носитесь с идеями, не впадаете в мессианский пафос. Ибо ирония и пафос так же несовместны, как гений и злодейство, и юный Антоша Чехонте зорко следит за повзрослевшим Антоном Павловичем, дабы тот не отяжелел сердцем, не притупил перо и не превратился в унылого близорукого моралиста. Вот почему у Вас всегда одна идея – человек и одно учение – чуткое, пристальное внимание к его мятущейся двоякой природе.

Уж кто-кто, а Вы-то хорошо понимаете, как запущена наша болезнь. На кого уповать, к кому обращаться за помощью? Современная медицина, по старинке лечащая тело в отрыве от души, тут не поможет. Равно как и современная литература, куда более озабоченная созданием собственного модного имиджа и получением дивидендов с оного, нежели проблемами бытия. Тут нужен Врач. Настоящий, от Бога, прозревающий и исцеляющий духовные язвы. Научающий любить и сочувствовать, терпеть и веровать. Поднимающий над уродливой какофонией современности и открывающий иные, гармонические смыслы – те самые «алмазы», которые дано нам видеть с Вашей помощью, добрый, чуткий, все понимающий Антон Павлович…

Январь 2007